ОДИНОКОМУ БОГУ

Автор(ы):      Scaffold
Фэндом:   Ориджинал
Рейтинг:   PG-13
Комментарии:
Комментарий: печальная история о любви и измене, произошедшая в одном из красивейших городов Украины.


Венерические болезни,

Бесконечно тоскливые ночи,

Телефонный звонок, как инъекция морфия...

Как мне увидеть тебя среди прочих?

...Любовь как случайная смерть...

 

Помнишь, как это началось? Ты шел по городу, и...

Я не помню. Не хочу помнить. Ничего. Отвяжись от меня. Отвяжись.

Ты шел по городу...

Что еще было? Снег? И какое-то слово. Помнишь?

Да. Помню.

Боль. Я хотел боли.

Расскажи мне. Прошу тебя.

Я шел по городу... Я шел, скользя по замерзшей брусчатке, будто бы на коньках.

Помнишь, как в детстве ты бегал на каток?

Нет.

Какой это был город? Чужой, ненавистный тебе город... Роттердам? Лондон? Львов? Тебе все города – чужие...

Я помню людей. Людей – как войско, как солдаты в строю, они проходили мимо меня. Они смотрели в меня и сквозь, и глаза их были − как близнецы.

Я хотел боли и любви, которые сестры и не приходят друг без друга. Я хотел повторять имя, одно имя каждую секунду, вливать в него каждый вздох... Я хотел быть...

Какое имя, ты помнишь?

Я искал его. А город искал, кого бы растоптать, сжечь, сожрать в этот холодный день. Кого бы убить...

Любить...

Я помню, как падал... Я думал, он даст мне руку...

Это после. После.

Я видел храм. Soli deo honor et gloria – говорили врата. Одинокому богу... одинокому Богу хвала. Я видел крест, на котором распну себя сам.

Он сказал – вы достойны портрета, юноша. Вы достойны сотни портретов. Он рисовал за деньги на улице, на рыночной площади, но у меня не было денег. Снег падал на его рисунки, и они плакали.

Что это за чудо, Маттиас? – сказал кто-то рядом с ним, и я понял, что нашел.

Имя.

Маттиас.

Какой он был? Помнишь?

Я помню его дыхание. Его руки. Тонкие пальцы художника. Кисть, чуть вывернутая вправо. Пятна угля на мизинце. И его глаза. Цвета угля.

Я помню его голос, глубокий и чистый, когда он пел. Он приходил к храму Одинокого Бога и пел псалмы по-латыни. А я сидел на ступеньках, усыпанных лепестками роз, и слушал.

Роз? Ты говорил – был снег...

Был снег. И розы были. Розы – я помню – алые нидерландские розы несла невеста. Невеста в белом песцовом манто. Она взошла к вратам храма и бросила свой букет к ногам замерзших хористов.

Зачем?

Она любила его.

Моего Маттиаса.

И он...

Какая она была? Ты помнишь?

Ее звали Марина. Я помню ее платья. Она носила черные платья из бархата. Дюжина одинаковых платьев.

Я сидел на ступеньках и смотрел, как Маттиас выходит из второго ряда хористов. Я видел, как лиловые молнии режут воздух между ним и Мариной.

Вот она, моя боль. Его губы, целовавшие меня, любившие меня, только меня каждую ночь, его песни и восемьдесят четыре портрета моего тела, и восемьдесят четыре дня беспредельного света – все это гибло и горело в лиловом огне.

Я помню, как встал со ступенек и подошел к ним.

Иди к своему мужу, − сказал я ей. – Оставь нас.

Но молнии не исчезли.

Одинокий бог плакал на небесах.

Вот мой муж, − сказала она. – Мне не нужен другой.

Этот мальчик, Марина, − сказал мой художник, мой Пигмалион, мой ад. – Это чтобы ты ревновала. Чтобы ты поняла.

Я поняла, − сказала она. Их руки сплелись, и круг этот было не разорвать.

Я помню, как падал... падал в бездну и тень, и хохочущие людские маски кружились вокруг меня, бедный мальчик, стыд и позор, – кричали они − плачет, как девка, − кричали они − как... Я падал... я думал, он даст мне руку, но видел только растоптанные лепестки в следах его туфель.

Кто-то вытолкнул меня из толпы. Мужеложец, – кричали они – прочь от Божьего храма – и я запомнил это слово – мужеложец – странное слово – ведь все это было игрой, театром для женщины – ты мой, Крис, мой навсегда, целуй меня, ангел, – все это было игрой...

Говори, Кристиан. Дальше.

Дальше не было ничего. Я видел, как горят его рисунки – она жгла их и выбрасывала в окно. Я видел свои плечи, свои бедра, прикрытые шелковым лоскутом, я видел свои смеющиеся глаза, и имя – Маттиас – и пламя, пожирающее его. Я проклинал ее, я выл, как волк, но черный бархат на тонких веревках в их комнате, горшки с цветами и ее глупая улыбка – я победила, я – говорили мне, что я обречен.

Обречен? На что?

Обречен

жить

дальше

в этом городе. Во всех этих городах. Я ушел от их окон и изрезал их город путями во тьму.

И ты до сих пор...?

Я разучился помнить. Я люблю тебя одного. Дай мне руку, ангел. Не смей падать.